«Шоколад» Валерии Емельяновой. Спектакль о женщине вне правил, способной чувствовать чужие тайны

— Он никогда не переставал быть для меня и праздником, и точкой отсчета, и поводом сказать что-то вслух. Когда я работала в академическом театре, меня, честно говоря, немного смущало, что в этот день мы чаще играли капустники и развлекательные программы. Сейчас я особенно ценю возможность самостоятельно выбирать, как проживать эту дату и что она означает лично для меня.

В прошлом году я выходила на сцену именно в этот день. В этом сыграю спектакль накануне, 26 марта, в баре «Другой», а 27-го проведу время с семьей. Для меня это гармоничное сочетание работы и жизни, где театр остается частью пути, но не вытесняет другие важные смыслы.

— С этим романом я знакома со студенческих лет, но по-настоящему поняла, что хочу его сыграть, уже после спектакля «Человеческий голос». Однажды в интервью меня попросили назвать книгу, которая меня характеризует. И неожиданно для себя я стала говорить именно о «Шоколаде». В процессе разговора пришло очень ясное ощущение: из этого материала может получиться моноспектакль.

После большого сценического опыта во владимирской драме и особенно после интенсивной работы в «Человеческом голосе» мне захотелось другой героини — более мягкой, женственной, внутренне сложной, с тонкой загадкой. Такой роли у меня раньше не было. В ней есть особая глубина и тайна, которые требуют деликатности и точности. Сыграть подобный образ на сцене непросто, и именно это стало вызовом — захотелось рискнуть и проверить себя в новом качестве.

— Самое близкое, что в ней есть (и мне это так откликается, просто до мурашек), — это ее умение превращать поражение в успех. Этому ее научила мама. Со мной моя мама поступила так же, и именно это стало для меня внутренней опорой. Такое отношение к жизни дает бесстрашие и свободу, делает упрямство не упрямством, а стойкостью; умение видеть чужие тайны — не любопытством, а тонким пониманием людей. Когда ты владеешь этим искусством, всё остальное становится естественным продолжением этого опыта.

— С точки зрения режиссерского решения это минимализм, обрамленный в жанр «история из чемодана». Роман достаточно объемный, имеет несколько очень важных линий, и сконцентрировать их в часовое действие было сложно. Мы долго с работали с Александром Усовым над инсценировкой: каждый раз, когда мы что-то брали из романа, возникал вопрос, как это решить сценически. Даже после премьерных показов было добавлено несколько фраз для того, чтобы зрителю были какие-то вещи больше понятны.

А если говорить о каких-то более широких вещах — о философии романа и самого спектакля, то, конечно, это магия. Потому что в ходе действия из чемодана появляются разные вещи, а вместе с ними и новые персонажи. И сама витрина магазина шоколада, на мой взгляд, чудесно оформленная художницей спектакля Полиной Розановой, становится не просто декорацией, а частью повествования. Она работает как пространство памяти и воображения, где каждая деталь оживает и начинает звучать смыслом. В этом и есть особая театральная магия: предметы перестают быть предметами и превращаются в носителей истории, объединяя сцену в цельный живой мир.

— Да, мы стараемся работать с реальными ощущениями зрителя здесь и сейчас. Используем ароматические приемы и специальные решения, чтобы запах становился частью сценического действия. Конечно, важную роль играет свет: в нужный момент он помогает человеку погрузиться в собственные ощущения, оказаться внутри таинства спектакля. Не всегда это удается реализовать в полной мере. На некоторых площадках есть ограничения, которые вносят свои коррективы, и тогда такие элементы применить невозможно. Но мы сознательно к этому стремимся, потому что нам важно, чтобы зритель проживал историю не только интеллектуально, но и чувственно.

— Если честно, я до сих пор не до конца приняла своего антипода — Рено. Сцены прямых столкновений с ним даются особенно непросто: и разговоры, и моменты, когда по его приказу происходят жестокие действия. Эти эпизоды вызывают во мне сильное негодование, настоящий внутренний протест. Включается мощная эмоция, и иногда она даже может выходить за рамки необходимой сценической меры.

Возможно, в этом есть элемент актерского максимализма. Но чувство баланса — это действительно тонкая вещь, своего рода дар, к которому нужно идти постепенно. Я к этому стремлюсь и надеюсь со временем прийти к более точному внутреннему равновесию, где эмоция останется острой, но будет полностью подчинена художественной задаче.

— Это живой процесс, в котором постепенно проявляется более точная интонация образа. Меняется визуальное решение: костюм, обувь, прическа. Но главное происходит внутри. Вианн не карикатурный персонаж и не «ведьма» в привычном понимании. Для меня она прежде всего современная женщина: интуитивная, чувствительная к переменам, способная распознавать их и не терять себя. Она умеет существовать в меняющемся мире без жесткости и при этом сохранять внутреннюю устойчивость. Я стремлюсь играть именно эту глубину — сочетание мягкости и силы, чуткости и самостоятельности. И по мере работы ощущаю, как образ становится яснее, точнее и внутренне свободнее.

— Если говорить о совпадениях между Вианн Роше и мной, они, безусловно, есть. И, возможно, именно поэтому я и играю этот спектакль. Например, цыганские корни по маминой линии: они есть и у меня. Мы их ценим, бережем, иногда относимся к ним с осторожностью, но стараемся направлять эту часть своей природы в созидательное русло.

Есть и более глубокие пересечения. Прежде всего в отношении к людям и к таланту. Мне близко желание поддержать, помочь, если человек сбивается с пути, не подавляя его, а мягко направляя. Этот внутренний импульс я особенно ценю в Вианн и в своей работе стараюсь сохранять и усиливать.

И, по словам режиссера Александра Усова, в последнем показе это уже прозвучало максимально точно — как цельное и зрелое состояние роли.

— Это совершенно другая история и другой ритм существования на сцене. Если говорить о Вианн Роше, о том, как она переходит от одного состояния к другому, от одной интонации к другой, от внутреннего напряжения к открытости. В отличие от героини Кокто, эти изменения мягче, в них больше воздуха и естественного движения.

Поначалу мне было непросто это принять: после опыта «Человеческого голоса» хотелось действовать резко, стремительно, без пауз. Но Александр просил замедлиться, добавить пауз, позволить сценам «дышать». Мне казалось, что это делает спектакль менее динамичным, однако со временем я почувствовала, что именно такая мягкость раскрывает образ. Героиня становится более пластичной, женственной в точном смысле слова, и ее внутренние смыслы не нужно расшифровывать, они проявляются сами, звучат в словах, поступках и естественно доходят до зрителя.

— Когда мы только готовили премьеру, у меня было ощущение, что зритель устал от большого количества патриотических проектов, которые сегодня появляются на сцене. Я с уважением отношусь к коллегам, которые выполняют эту работу, и часто делают ее очень профессионально и искренне. Но таких постановок стало действительно много. А людям сейчас особенно важно другое. Почувствовать поддержку, тепло, человеческое участие, увидеть хотя бы намек на образ будущего, который для многих пока размытый или отсутствует.

Именно поэтому этот спектакль оказывается таким своевременным. Он не давит и не поучает, а обнимает, дает надежду и пространство для личного переживания. Он оставляет после себя тепло. И, что особенно важно для меня как исполнительницы роли Вианн Роше, сам процесс работы над ним меняет изнутри, делая более внимательной, мягкой и открытой к людям.

— Мы рассматривали это пространство еще на этапе подготовки премьеры, потому что оно очень точно совпадает с местом действия романа. В центре истории уютная шоколадница, которую Вианн Роше создает своими руками. Раньше была пекарня, потом появилось небольшое кондитерское пространство, а над ним — дом, где она живет с дочерью Анук. Эта камерность, близость к повседневной жизни буквально считывается в атмосфере.

Бар как арт-площадка идеально подходит для такого формата. Здесь неизбежно меняется сценическая логика: возникает больше иммерсивности, прямого контакта со зрителем, потому что само пространство к этому располагает. В классическом театральном зале с выраженной сценой и четкой дистанцией между артистом и публикой мы сохраняем тот рисунок, который был создан к премьере. А в подобных локациях спектакль начинает существовать иначе — ближе, свободнее, в живом диалоге с залом и архитектурой места.

— Я довольно много слышала разговоров о том, что нахожусь в какой-то открытой конкуренции с другими театральными сообществами региона, и какое-то время это вызывало у меня недоумение. Театр для меня прежде всего эмоциональный опыт. А он рождается из жизни, личного переживания, из того, что проходит через человека и меняет его. Никто не застрахован от сложных обстоятельств, которые могут буквально перемолоть нас, и из этого опыта мы собираем себя заново.

Поэтому то, что я делаю, — это не соперничество, а диалог. Мне важно, чтобы театральная среда становилась чище, глубже, объемнее, гибче, чтобы она была еще нужнее зрителю. Когда это воспринимается иначе, я чувствую растерянность. Мне кажется, что искусство по своей природе не про закрытость и борьбу, а про обмен и взаимодействие. Диалогичность — не дополнительный элемент, а один из главных принципов искусства, без которого оно просто не развивается.

— Я испытала спокойную, взвешенную профессиональную гордость. Без излишнего пафоса, но с ощущением доверия и признания. Мне действительно понравилась страна, ее люди, природа, исторические места, а также то, как организован сам фестиваль. Это было теплое, содержательное пространство, и поэтому я с большим удовольствием вновь туда отправлюсь.

— Да, конечно, ощущение ответственности есть, и оно довольно сильное. Я себя знаю: как любой артист, я человек требовательный к себе и очень включенный в процесс. Мне важно делать работу максимально честно и точно. Фестивали — это все-таки не спортивные соревнования в прямом смысле слова, но внутренний настрой на качество и результат никуда не исчезает.

Хочется выступить достойно, сохранить планку и, если повезет, привезти еще одну награду как знак профессионального движения вперед. И для себя, и для лаборатории, которую я развиваю, и для спектакля «Шоколад».

— Да, у меня действительно есть ощущение нового этапа, и он связан не только с успехом премьер, с тем, как органично продолжается жизнь «Человеческого голоса» на фестивалях, и с развитием истории моноспектакля «Шоколад». Мне кажется, важную роль играет и то направление моей работы, которое выходит за рамки сцены. Речь о сотрудничестве с компанией «Лечу над миром» и студией видеомаркетинга «Новый день».

Там много творчества, много ответственности и одновременно много свободы. Это пространство, где решения принимаются быстро и по-деловому, где в сложной ситуации не откладывают, а сразу включаются в поиск выхода. Рядом со мной те, кто умеет поддержать, подставить плечо и действовать без лишних разговоров. В таком окружении ощущаешь устойчивость и внутреннюю силу, и это напрямую отражается на моем творческом состоянии.

— Прежде всего она «угостила» бы город миром. Тем, который начинается с простого домашнего уюта, с тишины и тепла в доме и постепенно расширяется до большого чувства спокойствия и согласия между людьми. Мне кажется, ее сила в способности любить широко и безусловно. В этой внутренней щедрости есть что-то очень мощное, способное менять атмосферу вокруг себя.

— Я выхожу на сцену потому, что я актриса, и это моя профессия и мой способ существования. В этом есть и дисциплина, и поддержание формы, и внутреннее желание быть в диалоге со зрителем. Иногда это про радость встречи, иногда про благодарность, иногда про профессиональный азарт, но в основе всегда одно: необходимость говорить и быть услышанной.

У меня есть что сказать сегодня и будет что сказать завтра. Этот обмен важен для меня, он дает рост, энергию и ощущение смысла. Я действительно получаю от сцены многое, но при этом уверена, что зритель уносит с собой не меньше. И 26 марта станет очередным подтверждением этого живого диалога.