Хоррор-психотерапия, или Мрачная эстетика владимирского фотографа Псиши

«Еще с детского сада меня тянуло к мистике, характерному визуалу. Помню, ругались с родителями; мне говорили, что все это бесовщина, что навлеку на себя нечто нехорошее, что это ненормально. Когда я училась в первом-втором классе, познакомилась с творчеством таких групп, как Scorpions, Nirvana, AC/DC; к десяти годам в моем арсенале была вся классика русского и зарубежного рока. У меня не было шансов. Пыталась уйти в другую музыку, но понимала — не мое. Определила несколько любимых жанров, среди которых doom metal, джаз, блюз и соул.

Помимо всего прочего, я начала рисовать, и это были достаточно мрачные картины. Наложился жесткий подростковый период, проходил он очень сложно: среди сверстников было скучно, возникали конфликты в школе, а ребята постарше относились ко мне снисходительно. Этот диссонанс формировал ощущение одиночества в толпе, которое мы накладываем на подростковые гормоны и прочие слезы-сопли, — пошла поэзия. В старших классах мне подарили первый фотоаппарат, самый простой Olympus, на который я ходила и снимала все подряд. Никогда не было идеи заниматься этим профессионально, но фотографировать мне очень нравилось. Однажды я поняла, что кроме картин и стихов можно создавать собственный визуал; сменила технику несколько раз, и дело пошло.

Творчество неизменно возвращалось к мрачным тонам, а самый ближний круг очень долгое время этого не принимал, но, несмотря на все это, поддерживал в желании творить. Будем реалистами — наши родители воспитаны иначе, поэтому много лет продолжали попытки направить мое творчество в иное, более «нормальное» русло; мои эмоции варились дальше внутри меня, редко показываясь наружу. Все творчество шло «в стол» и был некий страх его показывать, потому что уже была установка, что это «неправильно, ненормально, некрасиво». Как итог, пик бунта произошел поздно, лет в 19-20. Появились татуировки, свободное творчество из серии «мое не трогать!», которое наконец-то получило, хоть еще и робкое, но право на жизнь. Я забрала документы из вуза, в котором училась, и пошла на религиоведение».

«Религии привлекали меня всегда, сложно это объяснить. Любой человек проходит период осознания конечности жизни в целом и собственной смертности в частности, но каждый проживает его по-разному. Мне было интересно разобраться в первопричинах: что это вообще такое? Откуда оно пошло? Сейчас уже понимаю, что интерес продиктован склонностью к аналитике, поэтому я выбрала специальность религиоведа. Думала о психологии, клинической психологии, но...

Любая психология так или иначе соотносится с нашим мировоззрением. Все, что когда-либо имели любые культуры и цивилизации, пришло оттуда, из мифологического мышления. Нет ни одной сферы жизни, которую оно не охватывает. Ты готовишь? С какой-то стороны даже это — определенные магические действия. Я считаю, что вся наша жизнь магична, — не в том смысле, конечно, что люди могут метать файерболы. Имею в виду нечто сакральное. Нечто, неосознанно присутствующее в каждом человеке и ярко выделяющееся, если обратить внимание».

«Существует стереотип о том, что есть „темные“ и „светлые“; черные маги, которые порчу насылают на кладбищах, и белые бабы Нюры, которые кровушку заговаривают, три раза на пальчик плюют и волшебными чаями угощают. Это все условно. Разделения нет, я очень хочу это донести через свое творчество. Мрачные картины по-своему прекрасны, и то, что вы в них видите, — это ваше переживание, ваш личный опыт. Именно поэтому одни люди видят только старый ржавый и страшный забор, а другие замечают, как сквозь него проходит свет и падает на листья ромашек, качающихся между его прутьев. Так устроены люди. Мы проводим через себя только то, что в нас уже есть. Если мы не знаем, как выглядит „стол“, то никогда его не опознаем. Это очень похоже на то, что японцы называют „ваби-саби“ — эстетическое мировоззрение, связанное с осознанием трех фактов: ничто не вечно, ничто не закончено и ничто не совершенно, тесно связанное с чувствами одиночества и запустения, которые освобождают сознание от материального мира.

Темная, тягучая и туманная эстетика — часть личной потребности. Слишком много слащавого вокруг, одинакового, замыленного и приевшегося. Даже когда ты показываешь светлую картинку в мрачных тонах, она смотрится совершенно по-другому. Похожа по содержанию, но показана под другим углом зрения. Нет белого, нет черного. Я пытаюсь донести это в своих работах и показать внутреннее состояние человека».

«Очень часто съемки, особенно самые трешовые, кровавые и грязные, имеют терапевтический характер. Например, девушка в черной жиже, которая стекает по лицу и телу; она ее размазывает и в итоге сдирает с себя. Это конкурсная творческая съемка в одной из местных студий, где я заняла третье место, и это аллегория на депрессию. Если следить за историей с самого начала, а не по одной фотографии, эта трансформация становится очевидной. На тот момент девушка переживала эти эмоции и чувствовала потребность их выплеснуть: зачастую людям не хватает слов, чтобы проговорить. Так почему бы не выразить таким образом? Человек это проживает, отпускает и чувствует себя лучше.

Когда предлагаешь поделиться человеку засевшими внутри эмоциями, чувствуешь его страх. В первую очередь, страх осуждения. Внутри каждого из нас есть драма, показ которой требует большой смелости. Иногда предлагаешь человеку сделать какую-то неожиданную, нестандартную вещь, а его прорывает — он проживает снова то, упрятанное вглубь, что тянет якорем. Как-то раз я запихнула модель в воду: попросила зайти неглубоко, чтобы сделать пару кадров. Она вошла в холодную воду по щиколотки и случайно упала. Тут ее прорвало; получились отличные кадры, где она ползет мокрая, злая по грязи. Ее тело проживало определенную драму, внутри что-то щелкало. Девушка не заболела, долго смеялась потом и очень громко ругалась в процессе.

Я не психолог по образованию, поэтому люди с запросами „Хочу проработать детско-родительские отношения“, естественно, не приходят, но невербальный запрос есть всегда, а потому получается очень забавно: перед съемкой прошу героев составить музыкальный плейлист — на этом моменте они становятся открытой книгой. По трекам понимаешь, где у кого свербит. Я дополняю плейлист своей музыкой и интересуюсь, верно ли поняла? Всегда отвечают утвердительно».

"Пришла девочка, которой хотелось «какую-нибудь сказочку, а в процессе фотосессии стали очевидны внутренние переживания: «А что мне делать? Как встать?». Она не могла расслабиться, показать себя настоящую — это постоянное желание быть кем-то другим. Я отправила ее прогуляться до дерева и обратно, при этом не снимала, но была наготове. Подул ветер, она естественным движением поправила выбившуюся прядку — мне понравилось, зафиксировали момент. И тут она поняла, что случайный жест уместен. Просматривая фотографии, она сказала: «Боже, я такая сексуальная!». Пазл складывается. Особенности музыки и «переломный момент» в процессе, который она проговаривает, облекают в форму ее желания. Меняются пластика, мимика.

Иногда случаются спонтанные съемки, где люди импровизируют и случайно задумываются о чем-то своем под плейлист. Они двигаются сами. Я могу только иногда подправить композиционно, но позы не выставляю. Для съемки портретов не требуется практически ничего, но если мы выбираем образ внутри и открываем человека, то следует сказать об этом заранее — наварю крови (шутка). Иногда хочется заморочиться, обе стороны получают удовольствие, решая задачи, например: «Найди мне козу к четвергу».

«Если раньше фотографией я занималась по запросу, то теперь есть конкретные идеи для съемок, проекты. Проблема в другом — в людях. Снимать одного и того же человека постоянно не интересно, хочется новых лиц, но на предложения могут ответить: „Какая-то трешатина, я хочу цветочки и кожу гладкую, как в журналах“. Не всегда необходима визуализация хоррора, достаточно напряжения в кадре. Но, будем честны, в культурах нашего мира нет абсолютно добрых сказок.

В двухтысячных творчество у нашего поколения перло, а сейчас дети девяностых успокоились, стали солидными тетями-дядями с детьми. На самом деле, в большинстве своем, это социальные маски. Мы навсегда останемся поколением, которое будет вспоминать 2007 год. Современные молодые люди не так заморочены на выражении глубинных чувств. Они фокусируются больше на внешнем пафосе, люксе и блюре. Смотришь на кумиров поколения и невольно задумываешься о будущем своих детей. Акцент на деньгах, а не на эмоциях и чувствах.

Я не гонюсь за красивыми постановочными кадрами, позами, композицией. Стремлюсь показать человека настоящим, со всеми морщинками, переживаниями и шрамами — хочется донести идею о том, что со всеми этими „тараканами“ и, даже больше — благодаря им — он прекрасен. Если этот процесс сопровождается мрачнотой и трешовостью, то в обычной жизни такое вряд ли повторится. Не стоите же вы под кровавым дождем каждое утро и не обмазываетесь грязью на ланче Это как раз определенный момент психотерапии. Перевоплощаясь и переживая в перевоплощении свой момент катарсиса, человек очищается, раскрывается, а я показываю как его демонов, так и его ангелов. Красоту и естественность, которая есть даже в разлагающемся теле».

«Все, над чем поработать бы хотелось лично мне, связано с духовным миром. Открыть мистицизм в каждом человеке, тот самый древний и архаичный образ, который он через себя передает. Также хочется проиллюстрировать несколько историй славянской и скандинавской мифологии, причем неадаптированной. Взять миф целиком и показать его изнутри, создавая почти фильм. Сейчас я рисую свою колоду таро и, в дальнейшем, хотела бы сделать по ней фотопроект — это 70 с лишним иллюстраций, кроме того, планирую визуализировать скандинавские руны.

Какой образ я примерила бы на себя? Это полная импровизация».